Аврора Матеос: «Только то прекрасно, что серьезно»

Аврора Матеос: «Только то прекрасно, что серьезно»

Испанский драматург, воспитанная на Островском и Чехове, защищающая права человека в ЮНЕСКО. Писательница по призванию и успешный адвокат-международник по профессии. Заядлая путешественница, прожившая за границей большую часть жизни, но при этом патриотка родной Малаги, всегда возвращающаяся домой. Аврора недавно вернулась из Петербурга, где закончила свою последнюю пьесу, посвященную блокадному Ленинграду. В интервью журналу «МЕСТО ВСТРЕЧИ» она рассказала о том, почему в современном испанском театре Кальдеронам приходится быть юристами и экономистами, как научиться свободно говорить на пяти языках и чем плох шашлык.

Беседовала Екатерина Слаута

– Перед интервью я провела эксперимент: если забить «Аврора Матеос» в Google, то в результатах поиска, вне зависимости от языка, имеем «драматург и адвокат». Обе профессии стали неотъемлемой частью твоей личности. На твой собственный взгляд, ты в первую очередь…

– Драматург. Это по самоощущению. Ну, а наличие второй профессии, думаю, понятно – зарабатывать в театре в Испании крайне сложно.

– То есть ты не разделяешь мнение, что настоящий художник должен быть голодным?

– Нет. Но я стала юристом не только из материальных соображений. У меня с детства обостренное чувство справедливости. Касалось ли это отношений со сверстниками, с родственниками, потом с коллегами, – я всегда была из тех, кто, видя, как кого-то обсчитали в магазине, хватает жалобную книгу и зовет старшего менеджера, хотя меня, в общем-то, и не просили. Меня раздражает малейшее проявление несправедливости, и я очень яростно протестую. Как в работе, так и в творчестве. Толстой разделял всех людей на два лагеря: на людей войны и людей мира. Так вот, я человек войны. И если есть где-то писатель, который мирится с жестокостью этого мира, то пусть он лучше ничего не пишет, а займется чем-нибудь другим.

– А как начала писать ты? В России, говорят, театр начинается с вешалки. С чего он начинался для тебя?

– С патологической любви к чтению. Едва я научилась складывать буквы в слоги, начала глотать книгу за книгой. В детстве, помню, у нас напротив дома была библиотека, я ходила туда каждый день и с жадностью поглощала все, что попадало мне в руки. Я в этой библиотеке выучила и прочитала больше, чем в школе. Со временем начал формироваться вкус. Особенно нравилось читать рассказы и пьесы.

– Что это были за авторы?

– Зачитывалась Сартром, нравилась духовная поэзия Св. Хуана де ла Крус. Но своими проводниками в театр считаю Лорку и Чехова. «Истинная поэзия – это любовь», – это утверждение Лорки я переношу на театр. Что касается Чехова, то помню, как впервые посмотрела «Чайку» в театре им. Сервантеса. Когда закончился спектакль, я не могла двинуться с места. Это был шок, потрясение, катарсис в полном смысле слова. Я тогда сказала себе: «Вот к чему я должна стремиться».

– Ты бы хотела, чтобы тебя когда-нибудь назвали современным испанским Чеховым?

– Вторых не бывает. Я взяла у Чехова то, что он хорошо описал в одном из писем поэту Городецкому: «Требуют, чтобы были герой, героиня, сценические эффекты. Но ведь в жизни люди не каждую минуту стреляются, вешаются, объясняются в любви. И не каждую минуту говорят умные вещи. Они больше едят, пьют, волочатся, говорят глупости. И вот надо, чтобы это было видно на сцене». А еще я благодарна Антону Павловичу за мое жизненное кредо: «Только то прекрасно, что серьезно». По-моему, чудесная формулировка.

– Сегодня у тебя уже больше десятка пьес, которые ставили не только в Испании, но и за рубежом – в Греции, Чили, США. Ты лауреат нескольких театральных наград, включая крупную испанскую премию «Мартин». Иностранные коллеги называют тебя голосом современной испанской драматургии…

– Кто называет?

– На твоем официальном сайте есть ссылка на литературное исследование Независимого университета Мехико. Хотела спросить, каково это – быть «голосом»? И, кстати, при чем тут все-таки Мексика?

– Ответственность, слава богу, приходится нести не одной. На мой взгляд, после испанского Золотого века у нас в стране не было еще такого поколения драматургов, как сейчас. Я называю это явление «поколение демократии». Почти все мы состоим в Ассоциации театральных авторов, и практически все знакомы друг с другом лично. Что касается Мексики, то несколько лет назад я принимала участие в Международной книжной ярмарке в Гвадалахаре. Вообще, признаюсь честно, приятно, что академики изучают мои пьесы и дают оценку. Но что действительно делает меня счастливой, так это вид довольной публики.

3H3C2467-small

– Каков, в твоем понимании, идеальный зритель?

– Идеальный зритель – тот, кто плачет и смеется вместе с актерами, проживает пьесу, пропускает ее через сознание. Я многому учусь у своей публики. Зритель же из моих кошмаров, напротив, покидает зал, не дождавшись занавеса. Ему скучно, он остается равнодушен. Однако в этом смысле я согласна с британским писателем Уильямом Хэзлиттом, говорившем о том, что у публики не может быть ни чувства стыда, ни благодарности. Автор не должен чего-то ждать от своего зрителя, он ему служит.

– Можешь описать свою самую знаменательную на сегодняшний день премьеру? Где это было?

– В 2009 году в Барселоне прошла премьера моей пьесы «Полночный друг», и это было незабываемо. Полный зал, публика – настоящий подарок: смех, слезы. А на входе в театр табличка «билеты распроданы». К сожалению, дальше Барселоны спектакль не ушел, из-за испанского языка его бойкотировали в Каталонии. В целом, у меня три-четыре постановки в год, этой зимой будем работать в Мадриде и в Афинах.

– Путешествия занимают большую часть твоей жизни: шесть лет в Париже, где ты работала в ЮНЕСКО, потом четыре года в Лондоне, Кембридже… Что все-таки заставляет возвращаться в Малагу? Кстати, существует мнение, что андалусцы – очень домашние люди и разъезжать по миру категорически не любит.

– Андалусец андалусцу рознь. Жители Малаги довольно космополитичны и открыты миру, в то же время севильцы, как мне кажется, вполне оправдывают этот стереотип. Я как андалуска торжественно заявляю: спасибо судьбе за то, что я так много путешествую. В поездках я обретаю колоссальный багаж знаний. Франция прекрасна – мечтаю снова поехать туда и продолжить работу. Возвращение же в Малагу было обусловлено тяжелой потерей личного характера, о чем не хочу вспоминать.

– Говоря о стереотипах, с чем еще ты не согласна в картине Андалусии, рисуемой иностранцами? Или, наоборот, согласна. Ты спишь в сиесту?

– Крайне редко позволяю себе эту роскошь. Но в основном, вынуждена признать, все правда: наша бюрократия, вечное «приходите завтра», у нас гораздо больше баров, чем библиотек и музеев (в отличие от России), слишком много футбола, мы очень громко разговариваем, я в том числе, особенно когда общаюсь с мамой. И еще мы не говорим на иностранных языках.

– Ты в этом смысле исключение, поскольку свободно владеешь пятью иностранными языками.

– Если не считать мой хромой русский язык, которым мечтаю однажды овладеть в совершенстве, я довольно сносно и бегло изъясняюсь на английском, французском, португальском, итальянском и немецком. Для меня говорить с чужой культурой на ее языке – такая же физиологическая потребность, как есть или спать. Причем я сторонница мнения, что язык нельзя изучить, им надо жить. Искать в языковом контексте то, что тебе интересно, что тебя будоражит. Французский я выучила, читая в оригинале любимых французских авторов и пропадая в театре. Для зубрежки неправильных глаголов и лексики я слишком ленива.

– Недавно ты вернулась из Санкт-Петербурга. Это была рабочая поездка? Или ты посетила город просто для души?

– Я люблю Петербург, наверное, так же, как любил его Александр Блок. Каждая моя поездка туда заканчивается либо новым произведением, либо длинным списком новых идей. Если, гуляя по Невскому, вы столкнетесь с испанкой, что-то нервно записывающей в растрепанную тетрадь, вы не ошибетесь, это буду я. Находясь в Петербурге, я что-то конспектирую и пишу сутками. В этот раз я закончила свою новую пьесу, посвященную блокаде Ленинграда. И приступила к большому жанру – пишу роман, действие которого также происходит в Петербурге.

– Испанка одна в Петербурге… Звучит экстремально. Или есть друзья, у которых можно остановиться?

– У моего мужа есть дом в Сестрорецке, это примерно в сорока километрах от Петербурга. Но мне бы очень хотелось когда-нибудь иметь квартиру непосредственно в городе. Это моя голубая мечта. Приезжать туда время от времени, как в убежище, заниматься любимым делом – писать и смотреть кино.

– Кого из российских режиссеров ты знаешь?

– Обожаю Никиту Михалкова, не раз пересматривала его картины. Очень люблю Андрея Звягинцева, Александра Сокурова, Алексея Балабанова. Влюблена в советский кинематограф – Андрей Тарковский, Эйзенштейн, Григорий Козинцев, Михаил Калатозов… Американский кинематограф хорош, но голливудский фильм я могу смотреть и одновременно мыть посуду, например, или гладить. С российским кино это немыслимо: оно требует абсолютного внимания.

– Ты помнишь свою самую первую поездку в Россию? Что тебя больше всего впечатлило?

– Такое не забыть. Это была Москва, зима, все кругом белым-бело. Помню Старый город и православные церквушки, мне показалось, что они на каждом шагу. Сожалею, но тему холода никак не могу обойти в контексте потрясений. На улице минус 32°С – для меня это был настоящий шок. Я, будучи ярой защитницей животных, никогда не носила шуб. В Москве на третий день в тонком пуховике я с радостью укуталась в шкурку. И нет, меня не мучила совесть.

– Твой муж из России. Скажи, за много лет брака удалось разгадать загадку русской души?

– Я солидарна с журналистом Даниэлем Утрильей, который охарактеризовал русских, как «вулкан, покрытый снегом». Первое впечатление – холодные, неприветливые к иностранцам – через пару дней знакомства разбивается об огромное, горячее и верное русское сердце. Вы невероятно гостеприимны. Мы с мужем долго учились понимать друг друга, учитывая то, что он не говорит по-испански, общаемся мы в основном по-английски. Каждый день, проведенный вместе, – это взаимное обогащение, мы учимся друг у друга, и порой бывает невероятно сложно. Так или иначе, хочу попросить прощения у всех русских женщин: я у вас забрала самого лучшего мужчину. Он варит мне пельмени!

– Кроме пельменей, что-то еще тебе нравится? И что из российского гастрономического изобилия тебе не удалось полюбить?

– Очень люблю это ваше блюдо… фарш, завернутый в пропаренные листья капусты, название такое сложное… А! Голубцы! А вот чего мой желудок пока не понял, так это шашлык. Видимо, всему виной индивидуальная реакция моего организма на маринад и какие-то приправы.

– В чем ты ищешь вдохновение?

– В культуре, в самом широком значении этого слова. В музее я всегда та, кто больше всего восторгается картиной, в опере – эмоциональнее всего реагирует, в театре – громче всех аплодирует (и при этом конспектирует в абсолютной темноте). Я огромный поклонник искусства – языка человеческого сердца. Меня вдохновляет Россия, ее неповторимая богатейшая культура. Я больна Россией, и, кажется, это неизлечимо.

3H3C2480